Алексей Соболев
Главная |  Фотографии |  Литературные опыты |  Генеалогическое дерево |  Файлы |  БЛОГ 

Сайт Алексея Соболева

Логин: Пароль:

Декабрь
Рассказ
[18.01.2004]

                          Матушка, Царица Небесная на небесах, 
                          Господь Бог Иисус на образах. 
                          Вспомните одиноких по именам. 
                          Близко и по дальним сторонам. 
                          Помяни, Господи, в Царстве Своем и одиноких. 
                          Милостью Своей сбереги. 
                          Ныне и присно и во веки веков. Аминь.


  
  
-    Ты откудова?
-    Да с магазина.
-    Ой, скажи, огурцы там есть? Чтоб мне лишний раз не бегать.
-    Есть, иди.
-    А, схожу. Вот мусорник домой занесу и схожу.
-    Слыхала? Сосед из двадцать второй квартиры умер.
-    Да что ты! Иван Григорьич?
-    А я что ли знаю, как его звали?
-    Ну, Иван Григорьич. Вот горе-то. Хороший старичок был,
тихий, из интеллигентов. А что случилось?
-    Да пошел за квартиру платить и умер. На пустыре. Вчера
собачники из соседнего дома нашли. И чего его туда понесло?
-    Кто знает... У него кто-нибудь остался?
-    Сын, говорят, где-то есть. Сообщили ему? На похорона-то
приехать уж должен.
-    Ну, царствие ему небесное... Вынос тела-то завтра будет.
Придешь?
-    Посмотрю. У самой с этой погодой давление скачет, я ж
гипертоник.
-    Ох, и не говори... Ну, иди уж в магазин, а то на обед
закроют.

................................................................


    Старик  поднялся со стула и подошел к окну. От стекла  веяло
прохладой,  но  сквозняка не было - окна он заклеил  еще  ранней
осенью,  а  вот вымыть стекла сил, да и желания уже не  хватило.
Между  рам  лежали,  скрючив лапы, высохшие осенние  мухи.  Слой
коричневой уличной пыли покрывал немытые окна, особенно заметный
на  белой  краске  рам.  "Какие окна грязные.  Выглянет  солнце,
совсем позор будет. Распустился..." - подумал старик. "А ведь  я
не  так  еще стар" - мысли текли неторопливой чередой; по мокрой
улице  изредка  громыхали  грузовики,  заливая  грязью  из   луж
чернеющие   городским  снегом  обочины.  "Летом   справил   день
рождения. Один. Семьдесят семь лет. И все эти годы один. Никогда
рядом  не  было по-настоящему близкого человека - ни  жена,  что
первая,  что вторая, ни сын, умотавший в Америку, никто  не  был
близок.  Близок  духовно.  А  теперь  что  толку  искать,  жизнь
подходит к концу. А знал ли я тот, двадцатилетний, что доживу до
таких  лет? Никогда! Максимум - шестьдесят. Да, тогда,  кажется,
так и рассуждал, и шестьдесят казались древним и страшно далеким
возрастом.
    Теперь уж и не вспомню, как отмечал размен седьмого десятка.
Были родственники, Саныч с женой, коллеги по работе, потом сразу
-  пышные проводы на пенсию... Семнадцать лет с тех пор,  как  я
должен был умереть по своим юношеским прикидкам. Семнадцать  лет
-  целая  молодая  жизнь.  Каким я был  в  семнадцать?  Веселым,
жизнерадостным оболтусом, все мысли которого были забиты  всякой
чепухой... Ведь не было ни минуты свободного времени! С какой бы
радостью  я  отдал  сейчас три четверти... нет,  все!  все  свое
нынешнее время тому себе, тогдашнему"
    Старик  улыбнулся  этой мысли и откинул прядь  редких  седых
волос со лба. Его взгляд упал на кожу руки, на глубокие морщины,
избороздившие  ладони,  на желтоватые твердые,  как  черепаховый
панцирь,  ногти.  Он  смотрел с каким-то удивлением,  как  будто
впервые увидел свои руки. Свои старческие руки. Он помял дряблую
кожу и с ненавистью посмотрел, как она нехотя начинает принимать
прежнюю  форму,  но так до конца и не расправляется.  "Давно  не
юноша  беспечный. А кто? Старый олух. Когда же я стал  стариком?
Когда  случился этот переход - из крепкого мужчины,  ловеласа  и
трубадура  (мне  нравилось называть себя трубадуром)в  дряблого,
дряхлого старика?" Вот и сердце все чаще пошаливало  -    давало  
знать  о  себе  давнишнее  осложнение  после  гриппа.   "Чертова
стенокардия",  -  старик  недовольно  потер  грудь   ладонью   и
вздохнул, - "в этот раз без таблетки не обойтись".
"Санычу позвонить, что ли?"
    Он  несколько минут стоял у телефона и никак не мог взять  в
толк, что ему мешает набрать номер. Разгадка была проста: Кирилл
Александрович   уже   неделю  был  закопан  двухметровым   слоем
мороженой  глины,  не  дожив до своего  восьмидесятилетия  всего
полтора месяца. "Ах ты, подлец! Как же я забыл, что ты помер? Ах
ты,  бродяга...  День рождения свой в этом  году  зажилил,  хотя
клялся,  что вместе справим. Ведь и прошлый зажилил, в  больнице
провалялся.  Не стыдно тебе, паразиту, меня одного  бросать?"  -
старик обращался к другу так же, как когда-то в молодости, когда
два  сорвиголовы   бедокурили в женских  общежитиях,  закатывали
гулянки,  весело  катались за город  и  вообще  жили  на  полную
катушку.  "Не  с  кем словом перекинуться. Хоть  самому  в  гроб
ложись"  -   он  с  досадой  смотрел на безмолвный  телефон.  Но
аппарат  молчал.  Ему  никто  давно  не  звонил,  кроме   службы
социального  обеспечения, которая время от времени вспоминала  о
нем   и   начинала  навязывать  сиделку.  Сиделка  стоила  очень
приличных денег, но если бы это была не злая обрюзгшая  баба,  а
юная  грациозная красавица, он бы согласился, однако  грациозные
красавицы почему-то не шли работать в хосписы и собесы.
    Сын  тоже  не  звонил. "Наверное, дорого ему, да  и  проблем
хватает  -  новая семья, ответственная работа". Старик  понимал,
что все оправдания лишь для собственного успокоения, но легче от
этого не становилось. Телефон молчал.

   Досада стала обычным чувством. Все чаще посещала она старика.
А  на  что  сетовать? Жизнь была насыщенной событиями и  людьми,
теперь  все  ушло в прошлое, по последнему другу, другу  юности,
через  день он справит "девять дней". Больше никого не осталось.
Никого.  Ничего.  Эти  два ужасных слова, синонимы  одиночества.
Тоскливого  и  серого, как короткий зимний день. Наверное,  этот
контраст  между яркой жизнью и блеклой старостью (а разве  можно
сумерки называть днем?) и был особенно невыносим. "Живи я  менее
интересно, было бы сейчас проще? Как знать... Сидел бы на  лавке
с  таким  же тупым видом, как престарелые соседки, и  судачил  о
молодежи  и жрал эти проклятые семечки. Нет уж! Лучше кроссворды
порешаю. Глазам еще можно немного напрягаться днем, вот  вечером
отдохну.  Как  жаль, что больше нельзя читать".  Старик  сел  за
стол и надел очки.
    На  столе лежала пачка газет и толстая тетрадь. Он не  любил
сборники вроде "Помощника кроссвордиста", предпочитая составлять
их  самостоятельно. Каталогизация вековой мудрости,  поданной  с
учетом   весьма   средней  эрудированности   людей,   доставляла
определенное  удовольствие,  одно  из  редких  доступных  теперь
удовольствий.   Старик перелистал тетрадь, потом  отложил  ее  и
стал просматривать вечернюю газету. Новости - одно по одному, не
менялись десятки лет, каждый раз одна из сторон жизни подавалась
чуть  откровеннее, чем другая - все шло по кругу. Также под  лед
проваливались  дети,  кавказцы резали друг друга  и  обывателей,
политики клялись и не выполняли своих обещаний, вскрывались чьи-
то  грязные  делишки, журналисты лезли в частную жизнь  "звезд".
Обычная  каша  общественной, светской жизни. Надоело.  Старик  и
раньше  не особенно любил читать это, теперь же он просто быстро
пролистывал  газету до страницы с кроссвордом.  Кроссворд  снова
оказался  простым, даже примитивным. "Для идиотов". Он  еще  раз
бегло просмотрел его, в задумчивости потеребил карандаш и закрыл
газету. Медленно поднялся со скрипящего стула, скинул шлепанцы и
лег  на  диван.  "За приличными кроссвордами  -  надо  на  улицу
выходить,  в  магазин книжный, или хотя бы до газетного  киоска.
Телевизор   что  ли  включить?"  Но  так  и  не  стал  вставать,
погрузился в дремоту.
    Когда  старик  открыл глаза, наступил  поздний  вечер.  Часы
показывали половину восьмого. Ну вот, день и минул... В  комнате
было душно, лоб стал тяжелым, налился тупым свинцом - начиналась
мигрень,  он  встал,  чтоб  открыть форточку.  Из  окна  тут  же
потянуло  свежим  морозным воздухом. "Какое наслаждение  вдыхать
его!  Когда  бежишь  на лыжах и сердце бешено  колотится,  мышцы
наливаются  приятной усталостью, а кровь горячит, веселит  жилы.
Сейчас  какие  уж  лыжи? Не поскользнуться бы,  вынося  мусор  -
говорят, у стариков кости годами не срастаются".
    "Зачем  людям дана старость, не та старость, что  видишь  на
ярких  плакатах  или  в  пестрых любопытных  компаниях  западных
туристов,  а  вот  эта,  немощная и никчемная?  Наверное,  такая
наступает  и  у них, там, но совсем ненадолго - все  ведь  стоит
денег..."
    Он  почувствовал, что проголодался. Воспоминания о молодости
вновь  захватили его. "Сейчас и голоден, не как волк, как тогда,
а  как...  крыса,  что  ли?" - проворчал он  про  себя  и  начал
готовить  омлет. "Обед стал ужином - какая никакая, а экономия".
Впрочем,  старик не испытывал нужды в деньгах,  к  тому  же  сын
присылал  ежемесячно  по  сотне  долларов.  "Вместо  того,  чтоб
приехать самому". Да и звонил также раз в месяц: "Ну как ты там?
Не  надумал  ко  мне  перебраться?  Внуки?  Внуки  прекрасно:  у
старшего  свой  бизнес  в L.A., младший  заканчивает  колледж  в
Аризоне. Кстати, он так и не видел своего деда. Ну, так как?"  А
о  чем  бы он стал говорить с внуком, когда тот ни бельмеса  по-
русски?!  "Нет, сынок, куда уж мне ехать? Не выдержу переезд-то.
Лучше  умру  здесь, на родине". Старик ненавидел себя  за  такие
слова,  но  ничего  с  собой поделать не мог.  "Наверное,  такое
воспитание, так привили. Сейчас люди распущенные пошли. Чуть что
-  в  нахлебники набиваются. Не хочу быть обузой". Он и в  самом
деле  не хотел признавать немощи: только запустишь в душу  вирус
слабости, как он в мгновение пожрет организм. За примером ходить
далеко не надо: Саныч. Правда, он жил в семье старшей дочери.  В
СЕМЬЕ. Не один. Это ли его сгубило? Или нет? Лучше считать,  что
его  сгубил  ревматизм.  Сначала  регулярно  приходил  массажист
(деньжата водились и у Саныча и у его далеко не бедной дочурки),
потом  появилась сиделка. Саныч начал валяться  целыми  днями  в
постели, жалуясь то на одно, то на другое, потом совсем перестал
вставать  и  буквально  за  пару месяцев  превратился  в  жалкую
развалину.  В один прекрасный день у старика язык не  повернулся
приветствовать  друга обычным "здорово, римские  руины!"  Вскоре
Саныч  загремел в больницу, а теперь вот, на погост. "Ничего,  я
еще  побегаю, дружище, за нас двоих поживу". Старик улыбнулся  в
пустоту кухонной стены.

    Вчера  он  зашел  в магазин, но кроме мандаринов  ничего  не
купил:  "мандарины - значит, скоро Новый год". Омлет уже  весело
скворчал на сковороде, приправленный сушеным польским укропом из
яркого зеленого пакетика. Старик очистил мандарин и разделил его
на  дольки.  По  кухне  разнесся  горьковато-сладкий,  щекочущий
ноздри, запах. "Новогодний". Кожура лежала тут же, старик  вдруг
вспомнил,  как  мать  когда-то  аккуратно  чистила  апельсины  и
мандарины  и  оставляла кожуру сохнуть, чтоб  потом  добавить  в
компот.  "Господи, сколько же лет прошло... Мама...  Я  уже  два
года не был у тебя и у отца на могиле. Прости. Съезжу, пока  еще
в силах, пока не ударили крещенские морозы. Послезавтра". Завтра
с  утра  должны  были принести пенсию, потом  старик  сразу  шел
платить за квартиру, телефон, коммунальные услуги - он не  любил
быть  должен,  старался не брать взаймы, а если что-то  давал  в
долг,  то  почему-то  всегда  забывал,  даже  в  молодости.   "И
правильно  делал, что забывал. Как же мелко, никчемно, иллюзорно
все  это кажется сегодня - все те распри и дрязги. Как тогда они
были  значимы!  А  вспомнить, с кем  ругался  и  спорил,  с  кем
ссорился  -  никого  ведь  уже  не  осталось...  Почти   никого.
Сокурсники,  одноклассники  -  из  этих  двое-трое   еще   живы,
кажется".  Старик  разлюбил ходить на встречи выпускников  и  не
ходил  на них уже года четыре: волей неволей, все новости теперь
сводились к тому, чтоб обсудить, кто еще из общих знакомых умер.
"Не самое веселое времяпрепровождение, когда и так душе тошно"
    Омлет  слегка подгорел. "Как обычно". Старик налил в  кружку
горячего  чая с молоком и бросил кусочек сахара. "А раньше  вина
бы  налил  себе  к  ужину. Под омлет как раз  красное  полусухое
подошло  бы.  То  есть,  белое. Или  все-таки  красное?  Неужели
забыл?"  Он равнодушно положил на хлеб кусочек масла и тщательно
разровнял  ножом,  потом отрезал ломтик  мягкого  сыра  ("раньше
видеть  его  не  мог, только твердый признавал") и  начал  есть.
Поев, он неторопливо вымыл посуду, подобрал все до единой крошки
и  тщательно вытер со стола. Старик ненавидел тараканов, грязь и
специфический  запах  старости. "Нет ничего  специфического!"  -
сердился  он,  - "А если не держится, носите памперсы,  что  тут
такого  постыдного? Убирайте за собой и на кухне,  не  забывайте
смывать  из  унитаза  и храните лекарства в  отдельном  шкафу  с
плотной дверцей. Вот и нечему будет вонять!" Он пошел в комнату,
но снова вернулся на кухню. "Кстати, о лекарствах", - надел очки
и  пересчитал  таблетки  в  упаковке  -  "так,  сегодня  еще  не
принимал".  Налил  воды в мерный стаканчик и растворил  порошок,
затем выпил витамины, и потом таблетку и еще одну. "Жру горстями
всякую химию, теперь уж какая разница?" - усмехнулся он.
    Старик,  снял  покрывало с кровати и  взбил  подушку,  потом
расправил  прикроватный коврик, встал на колени и закрыл  глаза.
Через  несколько секунд он поднялся на ноги, поправил  шлепанцы,
так,  чтоб  стояли симметрично, погасил бра и лег в постель.  Он
лежал уставив взгляд в потолок, не шевелясь, и ожидал сон.
   Как обычно, сон не шел, большие настольные часы мягко тикали.
"Хороший  ход",  - отметил про себя старик, -  "ровный".  Он  не
разбирался   в   часах,   но  в  часах   разбирался   отец   его
одноклассника. В те далекие времена они собирались  после  школы
то  у  одного, то у другого в квартире и частенько  видели,  как
прислушивается к тиканью часов, сданных в ремонт, одноклассников
отец,  шевелит хмурыми кустистыми бровями и выдает тот или  иной
вердикт.
    "Не  нужно  думать, иначе опять всю ночь  промаюсь".  Старик
заставил себя закрыть глаза, и сумеречная комната растворилась в
темноте.  Но  глаза  не  слушались и  упорно  желали  оставаться
открытыми.  "Когда был молод, так не хватало  сна!  Засыпал,  не
успевая коснуться подушки головой. А теперь спи - не хочу. И  не
хочется"
    Когда  наступило утро, он не почувствовал себя  выспавшимся,
веки также тяжело давили на глаза. Немного болела голова. Теперь
весьма кстати была старая поговорка: "если тебе за шестьдесят  и
утром  ничего не болит, значит, ты умер". Старик долго  лежал  в
постели, потом, наконец, встал и прошаркал в ванную.
    Он  долго сморкался, кашлял и отхаркивал, невольно вспоминая
своего деда. Теперь он каждое утро думал о нем - с тех пор,  как
однажды  вспомнил,  да  так и не мог снова забыть.  Десятилетний
мальчик  недовольно вскакивал с постели, тер кулачками заспанные
глаза,  шлепал  к  двери  из детской и  сердито  кричал  на  всю
квартиру  противным  голоском: "Дед, кончай там  хрипеть,  спать
хочется!". Потом демонстративно хлопал дверью, прыгал в  постель
и  накрывал  лицо  подушкой. "Эх, сейчас  бы  услышать,  увидеть
дедушку.." Никто его так сильно не любил, никто ему так легко не
прощал самых отчаянных шалостей.
    Дед  с  бабулей - мамины родители  - жили неподалеку. Бабуля
была    поклонница   Лемешева,   знаменитого   тенора.   Дедушка
посмеивался над ней: - "ну что, фанатка-лемешистка, купила новую
карточку? С авто-о-ографом!?" Сам  он  слушал  советский   джаз,
современную  эстрадную  музыку в виде  Эдуарда  Хиля  и  Муслима
Магомаева,  а  оперу  любил лишь в виде  Шаляпина.  -  "Вот  это
голосище" - говорил он, и тихонько сам начинал напевать  хриплым
грампластиночным баритоном:

                    О, где же вы, дни любви,
                 Сладкие сны, юные грезы весны?
                                
    Бабушка махала руками: "молчал бы лучше, раз слуха нет". Дед
обиженно  замолкал,  но  чтоб бабулю уязвить,  начинал  говорить
цитатами из оперных арий. После чего спрашивал: "ну что?  Голос-
то у меня, как пить дать, оперный. Значит, и петь можно!" На что
бабуля ядовито отвечала: "Так ты бы в балет танцевать шел - нога-
то вон, аж сорок пятого размера".
    Когда бабушка умерла, дед быстро сдал и родители забрали его
к себе. У них он прожил совсем недолго, около года. В одно яркое
весеннее утро всех разбудил не привычный кашель, а тишина.

    Старик провел рукой по щеке - седая щетина, за прошедшие два
дня без бритья, успела порядочно вырасти и неряшливо торчала  во
все стороны. Он любил и не любил бриться одновременно, как и всё
на  свете.  Сейчас он равнодушно взял старый помазок и  привычно
нанес   пену  на  подбородок:  "все-таки  из  дому  выходить..."
Одеколон  после бритья, который ему прислал сын пару лет  назад,
закончился.  Купить  себе новый одеколон и "прочую  парфюмерию",
вроде  туалетного мыла старик почему-то стеснялся, покупая самое
дешевое банное и хозяйственное. Сейчас он промокнул раздраженную
кожу влажным полотенцем и начал собираться.
    Внезапно вспомнил, что забыл позавтракать и, более того, что
совсем забыл о том, что должны принести пенсию. Он хотел,  было,
выругать себя, но только махнул рукой и пошел ставить чайник.
    Старик никогда плотно не завтракал, ещё с тех пор, как пошел
работать,  окончив  институт; ему всегда хватало  только  чая  с
бутербродом. Так и в этот раз он ограничился только  чаем:  есть
не  хотелось. Хотя он ожидал курьера и готовил себя к тому,  что
сейчас  тишину  квартиры разорвет пронзительный звонок,  но  все
равно вздрогнул, когда в дверь позвонили.
    Пенсию  приносила  немолодая женщина, о которой  можно  было
сказать,  что  она "дама за сорок" или находится в бальзаковском
возрасте.  Все усилия остановить время были тщетны  и  оно,  как
злая  кошка,  оставляло на лице царапины морщин, с каждым  годом
все  глубже  и  заметнее.  Макияж стал  наноситься  уже  не  так
тщательно и тем более, не по такому мелкому поводу, как поход по
пенсионерам.  Поэтому  старик не стал любезничать  с  грубоватой
неопрятной  женщиной,  пересчитал деньги,  сухо  поблагодарил  и
выпроводил  за  дверь. Часть пенсии он положил в шкаф,  часть  в
портмоне.  Потом заполнил бланки оплаты за коммунальные  услуги,
телефон, электроэнергию...

    Промозглое  зимнее  небо давило, как  сырое  ватное  одеяло.
Противно  и  зябко.  Как  ни одевайся, а старик  одевался  очень
хорошо  даже  в  оттепель, боясь простудиться и слечь  ("кому  я
нужен,  кто тогда будет ухаживать?") все равно до костей продует
холодный влажный ветер. Сначала начнут стынуть пальцы рук, потом
и  ноги  замерзнут. "Кровообращение в старости уже не такое,  не
хочет  кровь  бежать по изможденным сосудам так  же  резво,  как
раньше"  И  все-таки, он старался выглядеть элегантно, насколько
это  возможно.  (Ботинки приходилось чистить  сидя  на  стуле  -
кружилась голова)
    Автобус  останавливался  недалеко  от  дома,  и  в  середине
рабочего  дня уехать было совсем несложно, впрочем,  можно  было
эти  три  остановки пройти пешком, но... "На  обратном  пути"  -
сказал  старик  сам  себе и вошел в автобус, выискивая  место  с
подогревом. Кондуктор, толстая тетка, закутанная крест-накрест в
шаль  поверх пальто отвратительного коричневого цвета,  даже  не
посмотрела  на  его  удостоверение, дающее право  на  бесплатный
проезд.  "Возмутительно! Я же не какой-нибудь  старый  хрыч!"  В
такие моменты он почему-то забывал о своем возрасте и реагировал
очень  болезненно  на подобное пренебрежение. Наверное,  там,  в
штатах у сына, политкорректный кондуктор непременно проверил  бы
все документы, чтоб не дай бог не дать понять гражданину, что  к
нему  отношение  какое-то иное, отличное от отношения  к  другим
индивидам.
    В  сберкассе,  как  по  старинке называли  отделение  банка,
очереди  не было и старик на удивление быстро закончил все  свои
дела.  В  бланках не было ошибок - все заполнил  правильно,  что
было,  в  общем-то, редкостью. Старик сам всегда удивлялся,  как
такой вменяемый человек, как он, может так нелепо ошибаться.
    Недалеко  от  банка  был магазин, в  котором  старик  обычно
покупал  продукты.  Путь  хоть  и  не  близкий,  зато  дешево  и
пенсионерам есть скидки. В этот раз он не стал накупать с пенсии
кучу  всяких  разностей, как обычно делал,  а  взял  лишь  самое
необходимое:  пачку  чая,  сосиски,  масло  и  молоко.   Немного
подумав, взял батон белого хлеба.
    В  очереди к кассе никого кроме молодой пары не было. Вот  у
них  тележка была битком набита всевозможными деликатесами.  Они
немного  замешкались: девушка, ойкнув, побежала назад в торговый
зал  за  какой-то забытой мелочью, а парень виновато смотрел  на
старика   и  на  кассиршу,  стесняясь  извиниться  за  задержку.
Скучающая   кассирша,   полная  мадам   лет   пятидесяти   пяти,
воспользовавшись   моментом,  достала  зеркальце   и   тщательно
осмотрела свое лицо. Потом, не обращая ни малейшего внимания  на
покупателей,  начала  маленькими  щипчиками  выщипывать   черные
волосы, в изобилии росшие над её верхней губой. Старик с  каким-
то  двойственным  чувством наблюдал за этой картинкой:  "Неужели
она кокетничает таким нелепым образом?! Святая простота! Нет, ну
почему  сегодня одни старые жабы попадаются?! Где  все  красивые
женщины?"  Девушка, запыхавшись, вернулась с упаковкой прокладок
и  банкой зеленого горошка. Кассирша отложила средства наведения
красоты  и  в  несколько секунд рассчитала  пару,  а  за  ней  и
старика.
    Вечерело, короткий декабрьский день подходил к концу. Старик
решил  дойти до дома пешком, как и планировал, снег  с  тротуара
счистили, и он не боялся поскользнуться. Раньше по дороге  домой
можно  было  встретить кого-нибудь из знакомых,  но  теперь  они
попадались  навстречу все реже и реже. Чтоб не дышать выхлопными
газами,  он свернул с тротуара на аллею, с одной стороны которой
росли  оболваненные  тополя, а с другой высился  забор  какой-то
стройки.  Тополя  постоянно обрезали так, что  оставался  только
ствол  с  парой куцых веток, но живучие деревья упрямо обрастали
молодыми  побегами,  и,  не  желая выглядеть  лысыми  стариками,
каждое  лето  покрывались густой листвой. Странное дело,  но  на
зиму  все  скамейки куда-то исчезали. Это происходило с завидной
регулярностью,  поэтому, скорее всего, виноваты  были  городские
службы.  Возможно, они пытались предотвратить  сожжение  скамеек
бомжами,  пытающимися хоть как-то согреться, но о пожилых  людях
не  думали  явно.  Старик  почувствовал  начинающийся  сердечный
приступ и поискал глазами, куда можно присесть. Удивительно,  но
одна скамейка все-таки сохранилась на самом краю аллеи, там, где
начиналась  собачья площадка. Кое-как доковыляв до  нее,  старик
едва  отряхнул снег и в изнеможении не присел, а почти  упал  на
холодное, покрытое ледяной коркой сиденье. Таблетки были близко,
в  наружном кармане пальто. Нитроглицерин подействовал сразу, но
ему  еще  долго не удавалось прийти в себя и отдышаться. Сумерки
сгущались,  заметно  похолодало.  По  земле  потянуло  поземкой,
начиналась  метель.  Кое-где  на  столбах  вспыхнули  фонари.  В
желтоватом  свете стало заметно, как куцые хлопья  снега  завели
свой  бесшумный хоровод. Опять вспомнился дед...  "Кажется,  это
Мусоргский, из репертуара Шаляпина"
                                
                 Лес да поляны, безлюдье кругом.
                    Вьюга и плачет и стонет,
                 Чуется, будто во мраке ночном,
                     Злая, кого-то хоронит.
               Глядь, так и есть! В темноте мужика
                    Смерть обнимает, ласкает,
               С пьяненьким пляшет вдвоём трепака,
                    На ухо песнь напевает...

-    Отец! Тебе плохо? - из забытья вывел голос парня, которого
старик видел в магазине.
-    Са-а-аш! - девица в коротенькой шубейке жалась к молодому
человеку, перебирая тонкими ногами, - Саш, ну пойдем, а?
Холодно! Оставь его. Пьяный же. Бомж какой-то. Ну его, а?
-    Ты не видишь, что ли? - парень сердито дернул плечом, - это
тот самый дед из магазина, за нами стоял. Эй! Батя, - он снова
обратился к старику, - с тобой все в порядке?
-    Да... Все хорошо.
-    Ты вставай, давай. А то поздно уже, да и холодно. Дома,
небось, потеряли. - На лице парня было написано явное облегчение
оттого, что не нужно возиться с каким-то незнакомым стариканом,
вздумай тот помирать на его глазах. - Сумку не забудь свою.
-    Да, конечно... Спасибо. Сынок...

     Старик  тяжело  поднялся  со  скамейки  и  посмотрел  вслед
удаляющейся паре. Кивнул оглянувшемуся парню, в которого  крепко
вцепилась девица. И свернул на пустырь.
    Через  собачью площадку до дома было рукой подать, а  гулять
после  приступа  -  сил просто не было. Он  пошел,  не  разбирая
дороги,  по  уже  заметенной тропинке, которая едва  угадывалась
среди однообразного белого поля. Недалеко от бревна, по которому
позавчера  днем  так ловко карабкалась соседская овчарка  Грета,
ноги  старика  подогнулись, и он опустился в сугроб.  Снег  тихо
хрупнул под полами пальто. Приступ вроде бы не начинался, но сил
подняться не было. Старик сидел и смотрел на снег. Сухие прутики
полыни  трепетали на ветру перед самым его лицом. Он снял теплую
перчатку  и  подставил  руку  колючему  ветру.  Острые  снежинки
скатывались с сухой ладони, не оставляя следа. Зачерпнул  горсть
снега,  но снег был тоже сухим, рассыпчатым и не хотел  таять  в
руке.  
    Ветер  подхватил   из   раскрытой  ладони   легкое   облачко
снежинок, оставив лишь несколько, растаявших каплями воды.  Они,
светлые,  словно  слезы,  безмолвно  стекли,  растворились     в 
бесконечной  снежной  круговерти.  Старик  сидел  и   безучастно
смотрел, как метель заметает его ноги, как в снятую перчатку и в
складки  пальто набивается белый снег. Он видел солнечный  берег
теплого моря, мальчишку, который весело смеется и сыпет  горячий
песок  себе  на  ноги,  закапывается в него  и  снова,  и  снова
смеется... Не теплый ветер, а ледяная метель, не горячий  песок,
а снег засыпали  старика.  Но  ему  уже ничего не было нужно, он 
лишь хотел досмотреть этот чертов сон.

                  Ох, мужичок, старичок убогой,
                 Пьян напился, поплелся дорогой,
            А метель-то, ведьма, поднялась, взыграла,
            С поля в лес дремучий невзначай загнала.
                                
                Горем, тоской да нуждой томимый,
                 Ляг, прикорни да усни, родимый!
              Я тебя, голубчик мой, снежком согрею,
                 Вкруг тебя великую игру затею.
                                
                  Ой вы, леса, небеса да тучи,
                Темь, ветерок да снежок летучий,
               Свейтесь пеленою снежной, пуховою.
              Ею, как младенца, старичка прикрою...



                                                    январь 2004	

Назад

Комментарии
Комментариев нет...


Copyright 2003-2018