Алексей Соболев
Главная |  Фотографии |  Литературные опыты |  Генеалогическое дерево |  Файлы |  БЛОГ |  Обратная связь

Сайт Алексея Соболева

Логин: Пароль:

Нервный вечер, безумная ночь
Рассказ
[10.09.2003]

                      Что такое поэт? -- Несчастный, переживающий 
                 тяжкие душевные муки; вопли и стоны превращаются 
                   на его устах в дивную музыку. Его участь можно 
                 сравнить с участью людей, которых сжигали заживо 
                 на медленном огне в медном быке Фалариса: жертвы 
                   не могли потрясти слуха тирана своими воплями, 
                             звучавшими для него сладкой музыкой.
                    И люди толпятся вокруг поэта, повторяя: "Пой, 
              пой еще!", иначе говоря - пусть душа твоя терзается 
       муками, лишь бы вопль, исходящий из твоих уст, по-прежнему 
                  волновал и услаждал нас своей дивной гармонией.

                                                 Cерен Кьеркегор






    Он  собирался  уехать из этого города  навсегда.  Из  своего
родного  города. Так было надо. Что-то давно зудело и не  давало
жить  в  спокойном  ритме  смены дня и ночи.  Что-то  не  давало
спокойно  радоваться  устроенной  жизни,  оставаться   рядом   с
любимыми  родителями,  друзьями детства. Рвать  было  мучительно
больно,  но охота пуще неволи и он стал собираться,  еще  не  до
конца осознав, что им движет, что тянет его в путь.
    Она  была  из его мира, и все же,  их встреча - случайность.
Простое знакомство вдруг переросло в близкую дружбу. А дальше...
Ей  всегда казалось, что чувства первичны, а все прочее  -  лишь
порождение  любви.  Нельзя  быть счастливым  в  объятиях  чужого
человека.  Но тут проверенный принцип дал сбой. Она с удивлением
прислушивалась к забытым эмоциям, которые стали  новыми,  и,  не
доверяя  себе, все никак не могла понять, как же случилось  так,
что проснулась любовь к человеку, который был столько времени  в
жизни под знаком "никто".
    Теперь  он  уезжал,  уходил из жизни.  Навсегда.  Мучительно
рвались  эти новые тонкие, но уже такие прочные ниточки, которые
успели связать их сердца. Впрочем, она чувствовала, да и сам  Он
говорил,  что  не  испытывает любви, просто...   некое  ощущение
духовного родства. "Мне с тобой чертовски хорошо",- Он шептал  и
жмурился от удовольствия, когда она проводила острым коготком по
коже.  Слезы  застят  глаза, но что с тех слез?  Они  ничего  не
стоят,  если  текут  водой при одной мысли о  человеке,  который
добровольно  уходит  в другую жизнь, где нет  тебе  места.  Надо
начинать жить без него. Существовать. Нет, невыносимо думать  об
этом сейчас, а что же делать, когда настанет пора прощаться?!


    Пальцы  бешено  стучали по клавиатуре. Буквы складывались  в
слова,  слова  - в предложения, рождая новый сюжет.  Иногда  мне
казалось, что я - сторонний наблюдатель, что руки живут сами  по
себе.  Порой  с  удивлением наблюдал я за своими пальцами,  они,
будто  создания  из  сказочного мира  сами  собой  танцевали  по
клавишам,  выделывая диковинные па и неожиданные прыжки,  рождая
новую реальность, новую мысль, новые чувства.
   Сегодня я засел за писательство только потому, что боль вновь
вернулась  в  сердце.  Тоска разрывала,  душила,  жгла  тусклым,
медленным огнем. Нужно было чем-то себя занять, чтобы не сойти с
ума.   Один  пьет,  другой  начинает  реставрировать  автомобили
прошлого века, третий ударяется в эзотерику и оккультизм. Я стал
писать.  Вот  и  сейчас новая старая боль вынуждала  браться  за
ненавистное занятие. В этом чистой воды мазохизме было что-то от
древнего   искусства  японских  каллиграфов  -  годами   изучать
иероглиф  с  тем, чтобы однажды придумать свой метод начертания,
выражающий дух мастера. Превосходный способ убить массу  времени
и  успокоить расшатанные нервы. Поэтому я пишу только для  себя,
"в  стол",  все  мои  рукописи подобны  этому  иероглифу.  Чтобы
разгадать  суть, нужно стать мной, начать жить моими  чувствами,
мыслями...
    Откинувшись  в  кресле, с удовлетворением перечитал  готовый
отрывок.  Ключевая  сцена повести - сцена  прощания,  получилась
действительно   хороша:   не   было  излишнего   мелодраматизма,
безысходной  пронзительности -  в  меру,  как  раз  то,  чего  и
добивался.  Моя  боль перекочевала на страницы новеллы,  что,  в
общем-то,  и  требовалось изначально. Оставалось  дописать  кое-
какие штрихи к финалу, пару раз пробежаться по тексту и положить
отлеживаться  на  недельку-другую перед  окончательной  правкой.
Нет, я был положительно доволен собой.
    Мрачная пелена давно спала, ярость улеглась, горькая  отрава
медленно,  но  верно  выходила  из  души,  переливаясь  уже   не
нестерпимым режущим светом, а всего лишь мерцающей на  сквозняке
свечкой.  И  все  же  неплохо... Стоит открыть  чувства  бумаге,
становится легче. И потом, это обоюдно: ведь только выстраданный
слог выходит искренним, пробирающим до самых глубин.
    Я  еще раз посмотрел на черные буквы, которые выстроились  в
длинные  ряды, вобрав в себя все то, что чувствовал, чем  болела
душа... За окном проехала машина, и ночной свет фар промчался по
задернутым  шторам,  высвечивая беспорядок в сумрачной  комнате.
Нужно  было  заканчивать на сегодня, но  в  голове  зияла  тупая
пустота,  и  лишь  одна смутная мысль пыталась пробиться  сквозь
довольство собой. Вот она приняла окончательную форму, позволила
себя осознать.
"Паразитирование на своих чувствах..."
"Я  использую свои душевные муки для того, чтоб добиться лучшего
звучания..."
"Но боль-то настоящая!"
"Верно, с фальшивой и слог выйдет неискренним..."
"Использую себя, насилую музу..."
"Не  начал ли я порождать боль и муки единственно для того, чтоб
зазвучал полноценный аккорд слога? "
"Можно  ли  так  поступать  с собой,  не  это  ли  продажа  души
собственному дьяволу тщеславия?"
"Имею  ли  я  право так торговаться с бумагой,  разменивая  боль
словами, жонглируя запрещенными методами? А ведь запрещенными!"

    Понимание  своей  подлости  по отношению  к  тому,  что  дал
господь,  пришло  только  сию  минуту.  Опустошение  навалилось,
сдавило  невыносимым укором. Что же это?! Я боролся с  болью,  а
получил  в  итоге пустоту? Тоска - сильное чувство, но  вот  она
ушла,  ничего не оставив взамен, забрав с собой какие-то светлые
струнки,  которые еще оставались в израненной душе. Рецепта  для
выхода  из  этой  ситуации  у меня не существовало.  Я  встал  и
подошел к бару.
    В  баре давно не было никакой выпивки, но все равно хотелось
открыть  его и проверить - вдруг? Пыль лежала гладким  бархатным
слоем,  лишь  слегка истончаясь в тех местах, где раньше  стояли
бутылки.  Я  провел  пальцем по невидимым  инопланетным  кругам,
которые  оставили  донышки коньяка и неплохого испанского  вина.
Нужно  было  идти  в  магазин, сил не  было  совершенно.  Взгляд
медленно  скользнул  по верхней полке, по свертку,  перетянутому
светло-желтой резинкой.
    ...Брат вернулся оттуда с затравленным взглядом. Через  пару
дней  жизни  у меня он начал отходить, но по-прежнему  не  хотел
ничего  рассказывать о войне. "Горы", - говорил он, - "горы  там
такие,  что  с  ума сойти можно.". На прощание он  протянул  мне
тяжелый пакет: "ты всегда любил мужские игрушки, так что, держи,
мало  ли,  может  пригодиться". Я подбросил его на  руке:  "ого!
килограмма  два  будет". "Да", - ответил он, - "знатная  вещица,
там  запасная  обойма, несколько боекомплектов  и  еще  так,  по
мелочи".  Пистолет был по-настоящему красив, как  любое  грозное
оружие. Вороненый ствол матово блестел холодом. "Ха! Я знал, что
тебе  понравится",  -  заулыбался довольный  братец.  -  "Только
смотри, чтоб менты не нашли, ствол хоть и чистый, но статья  все
равно   светит.   В   общем,  постреляй   где-нибудь   в   лесу,
поразвлекайся и потом в речку выкинь"
    Поездка  за  город постоянно откладывалась по тем  или  иным
причинам,  а пистолет так и лежал в заводской смазке на  верхней
полке  бара.  Сейчас я бесцельно достал пакет, вытащил  из  него
оружие  и  впервые развернул все свертки поменьше. Сам  не  знаю
зачем.
     Ну  и  дела...  Глушитель  фабричного  производства  просто
идеально  подошел  к стволу. Обойма с четким щелчком  встала  на
место  и  большой  палец  сам  сдвинул  предохранитель.  У  меня
возникла безумная идея... Пуля с оглушительным треском разбила в
щепки  старую  дверцу  от  шкафа и  впечаталась  в  стену,  звук
выстрела  был  не  громче,  чем от  сломанной  ветки.  Радостное
возбуждение  от  обладания запретной  тайной...  Как  долго  оно
продлится?  Когда  снова сменится привычной  пресыщенностью?  Но
стоит  ли  думать об этом сейчас, тем более, что в  чулане  есть
ненужная  полка  от  антресолей. Ее немедленно  постигла  участь
дверцы.   Я   оглянулся  в  поисках  следующей  жертвы.   Больше
подходящих мишеней в квартире не было. Да, действительно стоит с
парой  проверенных друзей смотаться за город и устроить массовое
уничтожение  бутылок  и консервных банок. Я  со  вздохом  бросил
пистолет на диван и повернулся к раскрытому окну.
    Вечерело. Из рощи потянуло ночным холодом. Какая-то компания
у  подъезда негромко смеялась и позвякивала стеклянной  посудой.
Собрав  в  кучу  щепки, я вспомнил, что давно не выносил  мусор,
должно быть ведро полное... Надо бы мусор вынести, за продуктами
сходить. Опять же, коньяк... Вот, за ним-то и схожу.
    Порывшись в карманах, насобирал несколько крупных бумажек  -
хватит  даже  на  приличное пойло - и уже  обувшись,  обернулся,
посмотрел на диван. Сам не знаю зачем, взял пистолет. Он  лег  в
ладонь,  как влитой и также удобно поместился в глубокий  карман
осенней куртки.
    В  подъезде  у мусоропровода было привычно нагажено.  Я  уже
прекратил обращать внимание на свинство соседей и в этот  раз  с
обычным безразличием перешагнул смрадную лужу, в которой плавали
окурки. "Собачки", - говорил консьержка, - "это собачки не могут
вытерпеть  и пока хозяева ведут их на прогулку они ...  вот...".
Да,  уж, собачки.. Неубедительно! Собачки не пьют портвейн и  не
прожигают  бычками кнопки лифта. Пальцы яростно  сжали  рукоятку
пистолета. "Эй, полегче!", - пробормотал я себе, - "что-то ты на
взводе сегодня. Расслабься!"
    Компания у подъезда что-то оживленно обсуждала, они спорили,
правильно  ли сделали, что послали гонца в гастроном  именно  за
портвейном,  а  не  за водкой. У каждого свои  проблемы:  кто-то
выбирает между ямбом и хореем, а кто-то между водкой и  хоккеем. 
Пришлось улыбнуться неожиданой рифме.

     С  продавщицами  в  местном  магазинчике  я  был  знаком  -
постоянный клиент! Они всегда здоровались со мной, я - с ними, а
если  было хорошее настроение, улыбался в ответ. Сегодня у  меня
было плохое настроение. Мрачно буркнув спасибо, я сунул сдачу  в
карман  и  повернулся  к  выходу. Бутылка  брякнула  стеклом  по
железу.  "Арарат" - не "Наполеон", конечно, но все  равно  жалко
будет  разбить,  переложу-ка  во  внутренний  карман".  У  двери
магазина,   шумно  сглатывая,  пил  из  бутылки  пиво   какой-то
пьянчуга.  Глаза его хоть и были мутны, но когда я прошел  мимо,
цепко  и  голодно  проследили за мной. Неприятное  предчувствие,
видимо,  родом  из тех далеких времен, когда за нашими  предками
почти вот так же наблюдал из засады дикий зверь. Я сунул руки  в
карманы и пошел быстрее. Сзади слышались торопливые шаги.
-    Эй, прикурить не найдется? Стой!
-    Нет!  - быстро сквозь зубы ответил я, но обычная уловка  не
сработала.
-    Эта, мужик, займи десять рублей.
-    Нет,  -  повторил  я  и остановился, поскольку  незнакомец,
перейдя  на  бег, обогнал и перегородил тротуар. Под  фонарем  я
смог  разглядеть его: раньше не замечал этого типа среди местных
бичей, значит - пришлый.
-    А что это ты такой наглый? - начал распалять он себя. - Я к
тебе по-хорошему, по-человечьи, а ты?! Тебе жалко, да?
-    Слушайте,  оставьте  меня в покое! -  безо  всякой  надежды
попросил я.
-    Ах,  ты, жидяра! - прохрипел он, перейдя вдруг на шёпот,  -
Гони бабки! - и замахнулся пятерней, целя по очкам.
    Я  выставил руки вперед, пытаясь защитить лицо от удара,  но
нападавший сам отшатнулся в сторону. "Ах, ты...", - произнес  он
едва  слышным  плаксивым голосом, упал на  колени,  постоял  так
секунду   и  повалился  навзничь,  нелепо  подогнув   ноги.    Я
растерянно  посмотрел  на  тело, и  поспешно  сунул  пистолет  в
карман.  Гильзы блестели тут же, в песке, под ногами -  в  кусты
их. Оглянулся - никого.
    Нападавший был мертв. Из уголка рта покойника ниткой стекала
слюна.  Куртка  распахнулась, на выцветшей майке дивными  темно-
красными цветами распускались два черных пулевых отверстия.  Под
плечом  начала  собираться  небольшая  лужица  крови.  "Получил,
гаденыш?  Одной  тварью меньше на земле", -  я  ужаснулся  своим
мыслям.  "Что  дальше?" - спросил себя, и тут же ответил:  -  "А
ничего.  Пули  прошли навылет, гильз у них  нет,  а  кому  нужен
алкаш?  Одно плохо - огнестрел. Но и выстрелов никто не  слышал,
так  что  все в порядке". Я спокойно перешагнул труп и  пошел  в
темноту, домой.


    "На   какую-то  детективщину сваливаюсь  вместо  задуманного
философского  исследования природы любви. Так  дело  не  пойдет.
Завтра  перепишу  два последних абзаца, а то  какой-то  сюжетный
тупик:  главный герой - интеллектуал, а ведет себя, как  бандит,
да  и  сленг  пришлось вставлять соответствующий.   Раньше  себе
такого  позволить  не мог... Неужели стареем?  Нет,  на  сегодня
нужно заканчивать".
    Я  встал  и  прошелся по комнате. "Впрочем,  правильно  было
застрелить этого негодяя, сам тоже пришиб бы парочку  таких,  но
стоило  ли это делать вот так, тем более, что Он у меня -  явный
романтик?"   Ответа   не  было,  муза,  в  отместку   за   такое
надругательство,  обиженно молчала.  "Коньячку  что  ли  жахнуть
после  трудов  праведных? - Я подмигнул сам  себе:  "А  язве  мы
скажем  наше  твердое  "Нет!". Да, язва?"  И  довольный,  открыл
сервант.  "Так,  "Граппа"  не  годится,  "Баккарди"  тоже  пусть
отдыхает, а вот "Хеннеси"я напрягу на полную катушку. Ну,  будем
здоровы!".
    Армянские коньяки хороши ярким и богатым вкусом, французские
же  -  это  в первую очередь тонкий многогранный аромат.  Других
коньяков  я  не знаю. После первого маленького глотка "Хеннеси",
надлежит  прикрыть глаза и перенестись на мягкое белое облако  в
районе  Лазурного берега или в другое приятное  место.  Обоняние
поможет в этом, не сомневайтесь!
    На  дне  бокала еще плескалось изрядное количество  чудесной
амброзии,  а  на  тело  уже приятно накатывала  теплая  душистая
волна.  Я  вытянулся  в  кресле и замер в предвкушении  нирваны.
Звонок  в  дверь,  по  отношению  к  моменту,  прозвучал  просто
кощунственно. После пятого настойчивого трезвона не замечать его
было  уже  нельзя. Нет, просто невыносимо! И я разбитой походкой
поплелся открывать  преступнику, вторгшемуся в  ауру  священного
ритуала.

-    Лейтенант Пронин, - отрекомендовался юноша в кожаной куртке
и  синих  джинсах, протягивая "корочки", - Московский  уголовный
розыск!
-   Лейтенант, а у вас очень милицейская фамилия, - ядовитости в
моих словах было  чуть больше, чем нужно, но молодой милиционер, 
похоже,  не смутился.
-    Могу  я  задать  вам несколько вопросов?  -  спросил  он  и
огляделся.  -  Скажите,  вы  ничего подозрительного  не  слышали
сегодня вечером у вас во дворе?
-   Нет, а что случилось?
-    То  есть, вы ничего не можете сказать по поводу  того,  что
произошло  сегодня  вечером, между двадцатью двумя  и  двадцатью
тремя часами?
-   Нет, а что произошло-то, собственно говоря? - я почувствовал
какое-то напряжение, но лейтенант снова не услышал мой вопрос.
-    А продавец из магазина напротив показала, что видела вас  и
вы, приблизительно в это время, покупали там коньяк!
-    Ваш  продавец что-то путает, я не покупаю коньяк  в  ночных
ларьках,  - на моем лице было написано явное презрение.  Все  же
сыск -  неблагодарная профессия, - посмотрите, это "Хеннеси",  а
не  какой-нибудь  суррогат.  Такое в  ларьках  не  продается!  И
вообще,  я  из  дома не выходил сегодня, - а сам  подумал:  "зря
соврал, наверное".
-    А  это  мы  сейчас проверим, - лейтенант  достал  рацию  из
планшета,  -  Серега, ты сейчас в машине? Дойди  до  магазина  и
посмотри,  есть  ли  в  продаже  коньяк  "Хеннеси  Икс  О",  да,
французский,  емкость - поллитра. И спроси у  продавца,  что  за
коньяк покупал гражданин, которого она видела.
    Он щелкнул тумблером на рации и послышался треск. Минуту  мы
молча  сидели и ждали. Наконец сквозь треск пробился  незнакомый
голос:  "Андрей!  Есть такой коньяк, а та продавщица  сменилась,
домой ушла! Эта - ничего не знает"
-    Ну,  что  скажете?  -  Андрей  Пронин  укоризненно  покачал
головой, - Собирайтесь, разговор продолжим в другом месте.
-    Ничего не понимаю, - и я действительно ничего не понимал.
-    Разберемся. Да, оружие, наркотики - есть в доме?
-    Нет,  только старый пневматический пистолет, там,  в  шкафу
лежит,  я  его  уже  тысячу  лет не доставал,  -  и  тут  же,  в
доказательство  своих слов, извлек на свет  пыльную  коробку  со
стареньким "Вальтером".
-    Удачная копия, - похвалил лейтенант, бегло оглядев игрушку,
-  убирайте,
это не то.
-    А  другого  у меня никогда и не было, - и это  была  чистая
правда.
    Лейтенант  вышел  в  коридор и,  вдруг  наклонившись,  начал
пристально разглядывать мои светлые туфли.
-   А что это у вас с обувью?
Тут и сам я заметил, что подошва одной из туфель покрыта красно-
бурыми пятнами. Я с ужасом смотрел на кровь и был совершенно  не
в  силах  что-либо выговорить, что-либо понять.  Сквозь  сумбур,
царивший  в  голове, сквозь обрывки фраз недописанного  рассказа
вдруг всплыл образ.
-   Это вино! Там, возле мусоропровода бутылку разбили!
-    Н-да? - с сомнением пробормотал Пронин и наклонился, -  так
не поймешь... Кстати,  - его лицо озарила догадка, - напрасно вы 
сказали,  что не выходили сегодня на улицу.
-    Правильно,  -  уцепился я за лишнее слово  лейтенанта,  как
утопающий  судорожно  цепляется за  траву  на  берегу  омута,  -
выносил  мусор, вот и наступил в подъезде. Наверное. А на  улице
не был.
-    Одевайтесь. У вас другая обувь есть? - со  вздохом  спросил
милиционер.
    Я  достал туфли, в которых ходил на работу и надел плащ.  По
бедру  тяжело  стукнул  какой-то угловатый  предмет.  Машинально
сунул  руку  в  карман...  На ладони лежал  небольшой  пистолет:
"Откуда  здесь это?!" Лейтенант с не меньшим удивлением  смотрел
на меня, не говоря ни слова. Я тоже молчал.
    Пистолет хлопнул, как детская хлопушка с конфетти. Удивление
на  лице Андрея Пронина сменилось недоумением, потом взгляд стал
каким-то  по-детски  обиженным, бессмысленно-наивным.  Лейтенант
беспомощно  шарил  по  стене руками,  медленно  оседая  на  пол.
Наконец он замер. "Вот тебе и раз...".

                      Пламенела краска
                      Каменела маска...
                     За пазухой - стужа
                      Прохудилась кожа
                          Кап - кап
                          Кап - кап
                            Кап...
                      Прохудилась кожа
                        Опустела рожа

    Откуда-то звучала песня Егора Летова. Меня посетила странная 
догадка, я бросился в комнату к столу и  принялся за работу.  Но 
что-то  мешало:  из  коридора   куда-то   в  угол,  сквозь меня, 
остекленело глядел лейтенант. Чертыхаясь, я схватил труп за ноги 
и поволок в ванную комнату. Обмякшее  тело тяжело   перевалилось  
через  край ванны  и  стукнуло  головой  о кафель.
     Теперь  продолжим.  Пальцы  снова  лихорадочно  скакали  по
клавиатуре,  перекраивая  трагическую историю  вечера:  никакого
выхода во двор, никакого пистолета...
    "Еще  раз  так сделаете - попадете на пятнадцать суток!",  -
раздалось  недовольное ворчание из ванной. - "Как я  теперь  эту
дрянь отмою?". "Ожил!!! Ожил, собака!", - радостно пронеслось  в
воспаленном мозгу.
-    Это  не  дрянь! - закричал я сорванным голосом, -  ...всего
лишь...  - пальцы метались по клавишам, как застигнутые врасплох
мыши, - ...гранатовый сок!
-   Тем более, он же не отмоется теперь.
-   Ну, простите! Я ведь не нарочно.
-   Не нарочно так не плеснешь!
"Скажи  спасибо, что жив", - чуть было не вырвалось у меня,  но,
вовремя сумев сдержаться, я уничтожил пистолет.
-    Ну  почему  вечно никто ничего не видит,  никто  ничего  не
знает?  -  ворчал  лейтенант. - Опять глухарь с  этим  угоном  и
разбоем...
-    Каким  еще  разбоем?! - наслаждался я,  стирая  только  что
набранный  текст. - Разбой? Нет, это другое дело. К сегодняшнему
инциденту  отношения  не  имеет, - поморщился  лейтенант.  -  До
свидания. И... бросайте пить.
    Едва  дверь закрылась, а я уже праздновал победу.  Еще  одна
хулиганская мысль пришла в голову. "Лейтенант! Пронин!" - заорал
я  в  пролет подъезда, перевесившись через перила, - "давно были
во Франции?". Ответа не было. "Ну  и пусть. Славный парень. Сан-
Тропе, говорят, неплохой курорт"

   Сразу стало как-то легко и просто, тяжкий груз кошмарной ночи
был  сброшен.  Только  сейчас  я  почувствовал,  что  совсем  не
осталось  сил  и,  не снимая одежды, свалился  на  кровать.  Сон
накатывал  неудержимо, занавешивая реальность черным  покрывалом
забытья.


................................................................



-    И  еще,  я  бы хотел попросить писчей бумаги  и  ручку  или
карандаш, только мне не нужны краски и фломастеры, хорошо?
-    Ну-с,  голубчик, дела у нас идут неплохо,  ведете  вы  себя
хорошо. Но вот карандаши и бумага... Вы снова писать станете?
-    Да.
-    Смотрите, а Сергей Федорович рисует и, между прочим,  очень
неплохо рисует. Не хотите попробовать?
-    Нет,  я  не  художник,  я  всего  лишь  прошу  бумаги,   не
отказывайте мне, доктор, прошу вас!
-    Ну-ну... Опять у нас вспышка агрессии... Впрочем,  динамика
положительная,  этого не отметить нельзя.  Видите,  Светочка,  -
доктор  повернулся к ассистентке, - у нашего друга сублимация  в
творчестве  достигла такого уровня, на котором  сам  становишься
героем   собственных  рассказов.  Правда?  -  доктор  приветливо
посмотрел на меня. Я досадливо тряхнул головой.
-    Главное,  не  давать  ему  реализовать  идею  фикс  -  идею
писательства,  тогда  болезнь перестает прогрессировать,  что  и
подтверждается наблюдениями. И, в данном случае, можно  говорить
о длительной ремиссии.
-     Но   он  не  представляет  опасности  для  окружающих,   -
молоденькая ассистентка явно симпатизировала пациенту.
-     А  вот  это не нам решать, вы же видели историю  болезни и
знаете причины помещения сюда.
Светочка погрустнела и кивнула.

     Длинный   светло-серый  коридор.  Пятьдесят  шесть   шагов.
Восемнадцать плафонов. Четыре окна. Шесть лет. Дважды  в  месяц.
Милый,  наивный  доктор,  зря  ты отвернулся  в  этот  раз,  зря
отпустил санитара: теперь у меня есть огрызок карандаша,  теперь
все будет по-другому. Я все перепишу. Все.


                                                      10.09.2003


Назад

Комментарии
Комментариев нет...


Copyright 2003-2010